пальчиками, по шелковистости не уступавшими лепесткам роз, была наиболее внимательной... Потом она поила меня каким-то божественным напитком. Напоив, вытерла пальчиком пролившуюся на подбородок струйку. Стирая влагу, подушечка ее мизинца медленно поднялась от подбородка к уголку моего рта, и губами я почувствовал все ее тело...
Тут читатель, видимо, предвосхитил намечающуюся пошлость дальнейшего повествования и... ошибся. Жестоко ошибся и я. Я попал не на седьмое небо. По крайней мере, не совсем на седьмое небо. Или даже совсем не на седьмое небо...
Не зная этого, я, от нечего делать, занялся идентификацией Христовых соратников. Когда дело дошло до ласкового и предупредительного Иуды, в комнату вошли две женщины средних лет. Черные их одежды оставляли отрытыми лишь лица, даже пряди волос были тщательно спрятаны под черные платки. Лица невыразительные, одутловатые и серые (видимо, на улице они бывали не часто) были обращены ко мне. Четыре одинаково желтоватых глаза внимательно смотрели на меня. Одна была повыше; она отличалась также крупной черной родинкой, прилепившейся к правому крылу носа, и более густой растительностью, жиденькими рощами расползавшейся по нижней половине лица.
Наглядевшись, женщины обменялись несколькими короткими фразами, затем высокая обратились ко мне. Язык был не персидский, по крайней мере, не полностью персидский. Вслушавшись, я понял, что это “заболи”, диалект, на котором говорят жители Забола, большого приграничного города на северо-востоке провинции, славящегося рыбой и дешевыми контрабандными товарами.
– Ман парси намедони, – ответил я, улыбаясь.
Женщины одобрительно загалдели по-своему, и я продолжил уже на английском:
– Do you speak English?