в окно свое на втором этаже посматривая, потом в рюкзачке покопался и боевик снарядил. Снарядил, поджег шнур и стал в форточку закидывать. Но, видимо, сильно не в себе был. Промахнулся дважды, а как в третий раз хотел бросить, боевик-то у него аккурат за головой взорвался. Зануда... Жена, говорят, сильно потом волновалась. Когда ей мужнин глаз на жилочке показали... На вишневой веточке висел, покручиваясь... Вот так вот.
...А Блитштейн-хитрюга? Его палатку на верхней буровой лавиной ночью накрыло, на третий день только откапали. И что вы думаете? Он умер от удушья на вторые сутки? Нет! Этот еврей успел-таки впрыгнуть в сминаемую снежной массой дверную раму, и его мгновенно передавило надвое!
Мгновенно...
Класс...
С каким бы удовольствием...
Протянул руку и щелк выключателем. И сразу темень на всю Вселенную. И сразу нет боли. И сразу смерть.
А тут сиди, дожидайся...”
Мысли постепенно стали путанными и отрывистыми. “Винни-Пух застрял в норе, но потом похудел и вылез... Ноги болтаются. Я – в отверстии меж двумя камерами... в самой узкой части. Сквозь которую и гном бы не пролез... Значит... Это значит, что нижнюю часть отверстия проделывали снизу, выдалбливали в рудном шнуре как восстающий. А верхнюю сверху. И значит, я был прав. Снизу выход. Потому и сквозит вроде... А я... торчу. Господи, как больно!”
И я медленно, медленно растворился в холодом камне. И вывалился из дыры в темное, изменяющее объем потустороннее пространство и повис там в мерцающем окружении блуждающих звезд.
“Как все знакомо! – удивился я открывшейся картине. – Я был уже здесь! Вывалился сюда с первого своего хирургического стола, и растворился в этом волнующемся космосе... И возникал вновь, когда