которых с музыкой и почестями посылали на целину, магистрали, плотины, в тундру, тайгу и пустыню, стали никому не нужны. А сколько нас осталось теперь без крова, без копейки, без родины? Наших родителей вынуждали ехать на национальные окраины руководящие органы или голод. Моя, вот, матушка в тридцатых годах получила в родном Донецке повестку, в которой ей предписывалось через двадцать суток приступить к обязанностям секретаря-машинистки в милиции г. Курган-Тюбе Таджикской ССР...
– А мой дед и бабушка смылись в Среднюю Азию от сталинских репрессий... – рассматривая стакан на просвет, вставил я фразу в этот монолог, хорошо заученный и часто произносимый многочисленными жертвами перестройки.
Озадаченный моим равнодушным тоном Сергей поискал что-то у меня в глазах и, не найдя, с досадой махнул рукой и замолк.
– Не сердись, Серый! – извинился я со смехом. – Что толку плакаться? Еще немного и владельцы “Мерседесов” и нефтегазовых месторождений друг друга перестреляют. Оставшиеся эмигрируют. За ними мы двинем. Через двадцать лет полмира будет говорить по-русски... Знаешь, однажды ходил на какие-то танцы во дворец какой-то культуры, но девиц, хотя бы в сумраке симпатичных, не оказалось. И я пошел по дворцу гулять. И смотрю, по пути баб клевых все больше и больше появляется, ты не подумай, что я с портативной фляжкой шел. А потом, смотрю, вообще красавицы пошли. И когда и вовсе у меня слюнки потекли, объявление на стене увидел: “Отбор и аттестация невест производится в комнатах: 302 (на Запад), 303 (в страны арабского мира), 304 (Япония и Юго-Западная Азия)”. А ты говоришь, в Москве – Париж...
– Слушай, а как ты в Москве прописался? – переменил Сергей тему разговора. – Твои знакомые