которые он берется описывать, и он просто перечисляет услышанное
от других, не затрудняясь увязать концы с концами и придать повествованию
видимость правдоподобия; так что если бы его книгу перевели на язык того
народа, чью историю она якобы содержит, она показалась бы там не менее
удивительной, чем в Америке, и еще гораздо менее правдоподобной.
Я, со своей стороны, честно признаюсь, что совершенно не способен
удовлетворить любопытство тех, кто хотел бы узнать о теологии тайпийцев. Не
уверен даже, что сами тайпийцы способны это сделать. Они либо слишком
ленивы, либо слишком разумны, чтобы беспокоиться из-за каких-то абстрактных
религиозных проблем. За то время, что я у них прожил, не было ни одного
конклава, ни собора, на котором бы затрагивались и решались принципы веры.
Здесь царила, как видно, полная свобода совести. Кто хотел, мог молиться
неказистому богу с вислым бутылкоподобным носом и жирными обрубками-руками,
кое-как сложенными на груди; а другие поклонялись какому-то священному
чурбану, ни на что не похожему и потому едва ли заслуживающему даже названия
идола. Островитяне всегда с молчаливым уважением относились к моим
собственным взглядам на религию, и я счел бы себя бестактным и невоспитанным
человеком, если бы стал любопытничать насчет их веры.
Но хотя мои сведения о местной религии, несомненно, очень ограничены, я
обнаружил у них один суеверный обряд, весьма меня заинтересовавший.
В одном из самых удаленных уголков долины Тайпи, по соседству от озера
Файавэй - как я окрестил место наших лодочных прогулок,- где в два ряда по
обоим берегам ручья растут зеленые