отступал, пока не очутился по пояс в воде, тщетно уговаривая их
успокоиться, и наконец вынужден был дать знак шлюпке подойти и принять его.
Но тут, когда я уже думал, что все потеряно, разногласия среди
тайпийцев разгорелись с новой силой; посыпались удары; пролилась кровь. Во
всеобщей потасовке обо мне на время было забыто, около меня остались только
Мархейо, Кори-Кори и бедняжка Файавэй, которая, прижавшись ко мне, безутешно
рыдала. Тогда, стиснув ладони, я умоляюще посмотрел на старого Мархейо и
зашагал к воде. Слезы стояли в глазах старика, но ни он, ни сын его не
сделали попытки меня удержать. Я скоро добрался до Каракои, который в
волнении следил за каждым моим шагом. Шлюпка подошла к самой полосе прилива,
я в последний раз торопливо обнял онемевшую от горя Файавэй и в следующее
мгновение был уже в шлюпке. Каракои сидел со мною рядом и отдавал гребцам
команду навалиться на весла.
Мархейо, Кори-Кори и целая толпа женщин вошли вслед за мною в воду, и,
как единственный доступный мне знак благодарности, я мгновенно решил раздать
им все товары, предназначавшиеся служить за меня выкупом. Жестом,
равнозначным дарственной записи, я протянул мушкет Кори-Кори (при этом он
сделал слабую попытку схватить меня за руку); кусок цветастого ситца бросил
старому Мархейо, указав на бедняжку Файавэй, которая печально сидела в
стороне на прибрежной гальке, и отдал холстяные пороховницы в девичьи руки,
со всех сторон с готовностью ко мне тянувшиеся.
Эта раздача не заняла и десяти секунд, гребцы успели разогнать шлюпку,
а Каракои не переставал громогласно оплакивать такое разбазаривание столь
ценного