самому краю выступа мокрой скалы, откуда он уже мог дотянуться до
длиннейшего из болтавшихся в воздухе корней. Он дернул его к себе, корень
изогнулся и, когда Тоби разжал руку, зазвенел, как толстый натянутый канат,
когда по нему ударят. Удовлетворившись этим испытанием, мой легкий, ловкий
товарищ ухватился и повис на корне, и, по-матросски обвив его ногами, съехал
сразу футов на десять, где уже можно было своим весом раскачать корень
наподобие маятника. Ниже спускаться было слишком рискованно, и Тоби, держась
за него одной рукой, другой стал дергать свисавшие вокруг корни потоньше,
выбирая самый надежный. Найдя новый подходящий корень, он перебрался на него
и спустился еще ниже.
Все это прекрасно, думал я, но я ведь гораздо тяжелее, и до его
обезьяньей ловкости мне далеко, тем более сейчас, когда я болен и хромаю. Но
делать было нечего, и через минуту я уже висел прямо над его головой. А он,
взглянув наверх и увидев меня, заметил со своей всегдашней невозмутимостью,
словно никакие опасности его не касались: "Будь другом, подожди падать, пока
я не уберусь в сторону". И, раскачавшись, перебрался на следующий корень. Я
осторожно съехал вниз по толстому корню и дальше стал спускаться, держась
одновременно за два тонких, рассудив, что двойная тетива вернее,- впрочем, я
долго испытывал их прочность, прежде чем повис на них всем своим весом.
Съехав таким образом еще на одну ступень вниз, я стал дергать висевшие
вокруг меня корни, но они, к моему ужасу, один за другим обрывались, словно
хрупкие соломинки, и летели вниз, ударяясь о скалы и падая наконец в воду
глубоко подо мною.
Предательские корни ломались