замолчал. Действительно, как запретишь? Скопище людей с самыми примитивными, грубыми инстинктами... Можно ли требовать от них человечности?
Я все не мог забыть стоящих на том берегу оборванных, жалких детей, представлял себе их страшные язвы и болячки, и меня буквально тошнило. Чтобы отвлечься, я спросил сборщика:
— Есть ли какие-нибудь правила сбора налогов? Зякетчи вынул тыковку с насом, постукал ею по
седлу и, достав щепотку, с гордым видом ответил:
— Для нас закон — слово амлякдара. А для амляк-дара — приказ бека... А все остальное зависит от его светлости эмира. Слово его — закон, желание — справедливость!
Должно быть, сборщик вдруг представил себе эмира,— рука его задрожала, и он рассыпал табак. Арсланбеков воспользовался тем, что сборщик немного отстал, и обратился ко мне:
— Он хорошо ответил: «Слово его — закон, желание— справедливость...» Вы, господин полковник, не ищите в Хиве и Бухаре законов и правил. Здесь нет никаких законов, кроме произвола, утвержденного временем и адатом.
Мы доехали до развилки. В это время с северной дороги показалась группа людей на верблюдах и ишаках. Один из них крикнул:
— Поворачивайте назад: дорога закрыта! Сборщик податей, не останавливаясь, грозно ответил:
— Чего кричишь? Кто закрыл дорогу?
Вожак колонны, старик на огромном белом ишаке, подъехав ближе, склонил голову в знак приветствия и пояснил:
— Не ездите в ту сторону. Говорят, там началась драка между людьми бека и дайханами. Мост разрушили. И будто бы хватают всех, кто появится. Говорят, в Карши приехал сам его светлость кушбеги.
Посоветовавшись с полковником, я все же решил ехать вперед. Мой сан «таксыра» плюс уменье полковника Арсланбекова