нас ожидало множество народу. Среди собравшихся я знал только главного судью. Он вышел навстречу и, как Есегда радушно поздоровавшись, познакомил меня с находившимися тут старейшинами. В зале было тихо, не чувствовалось даже, что совсем близко отсюда собралась огромная толпа. Вдруг откуда-то послышался дикий шум. Тысячи голосов, сливаясь в один невнятный гул, проникли сквозь закрытые окна и наполнили весь зал. В тот же момент торопливо вошел худощавый, высокий офицер и, вытянувшись перед кушбеги, отрапортовал:
— Ваше высокопревосходительство! Преступников привели!
Все вышли на широкий балкон. Площадь была заполнена до отказа. На крышах соседних домов стояли и сидели люди. Перед толпой, с плетеными нагайками в руках, выстроились полукругом конные сербазы. Даль-
ше живой стеной шли ряды пеших сербазов. Посреди площади, напоминая собравшимся о страшной смерти, поднималась виселица, сооруженная из толстых дубовых бревен. Под нею, озираясь по сторонам, стояли двое юношей, закованных в кандалы. Один — статный, высокий, как возвышавшийся рядом столб. Сквозь туманную дымку трудно было различить его лицо, но стоял он гордо: высоко подняв голову, прямо глядел на толпу. Второй был несколько плотнее и ниже ростом. Было видно, что и он готов мужественно принять неминуемую смерть. Казалось даже, что он с ненавистью смотрит на нас и язвительно улыбается.
Внезапно поднявшийся шум так же неожиданно стих. Высокого роста мужчина, с выкрашенной в ярко-красный цвет, длинной, ниспадающей на грудь бородой, — Абдул-кадыр-казий — взошел на специально сооруженный помост, важно откашлялся и, возвысив голос до крика, принялся читать какую-то бумагу:
— «Бисмилла рахмани рахим! Во имя аллаха милостивого,