все, что можем, чтобы не обмануть его доверие. Поверьте, господин полковник, в сутки я сплю самое большее три-четыре часа. Остальное время — на ногах. Не могу глаз сомкнуть. Волнения и заботы не дают мне покоя. Вот вы говорите: «отменили приказ генерала». Мы хорошо понимаем, что не имеем права делать этого. Но речь идет о другом: большевики стараются использовать этот приказ как средство борьбы. Куда мы ни придем, рабочие спрашивают: «Где свобода? Где
демократия? Где ваша независимость?» Что же нам делать? Мы ведь вынуждены появляться среди населения. Сидя в кабинете, Нельзя работать.
Ораз-сердар резко вскочил и буквально с пеной у рта начал:
— Я уже говорил, что надо делать, говорю еще раз: надо прекратить игру в демократию! Надо заставить уважать мундир... Надо поддерживать авторитет армии... Армия в наших руках... Милиция в наших руках... Суд в наших руках... Тюрьмы — у нас... И после этого мы еще пробуем заигрывать с рабочими! Не получится! Если камыш не зажать — руку порежет! А рабочие — это настоящий камыш. Большевистская закваска у них в крови. Надо строго наказывать тех, кто мутит воду. Надо действовать решительнее. Невозможно управлять, если всего
боишься!
Зимин язвительно улыбнулся:
— Это не от ваших ли решительных действий дайха-
не бегут в Каракумы?
От злобы толстую щеку Ораз-сердара задергала судорога. Он посмотрел на Зимина таким взглядом, словно готовился проглотить его.
— Ты о моих дайханах не беспокойся! Если уйдут в Каракумы, я их догоню и каленым железам глаза выжгу! Ты справься со своими бунтовщиками!
Я понял, что ссора может зайти далеко, и постарался предупредить ее развитие:
— Не надо горячиться, господа. Постараемся понять друг друга.